ЗЕРКАЛО           ЛИТЕРАТУРНО-           ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ            ЖУРНАЛ

Александр Эткинд. Содом и Психея. Очерки интеллектуальной истории
Серебряного века. Москва: ИЦ-Гарант, 1996. 413 с.

"У этой книги есть все основания сделаться бестселлером для
интеллектуалов...". "Происходит небывалое: замечательные книги появляются
в свет прямо при жизни авторов...". "...на сюжетах книги Эткинда можно
вырастить десятка полтора романов любого жанра...". "Одна из лучших книг
на русском языке, появившихся за последние три-четыре года, по уровню
_нескучности_ не знающая себе равных". Эти характеристики, беспрецедентно
комплиментарные для пропитанной иронией и столь же высокомерной, сколь
высоколобой новой русской критики, принадлежат соответственно Виктору
Кривулину, Самуилу Лурье, Михаилу Золотоносову, Вадиму Рудневу и касаются
первой книги Александра Эткинда "Эрос невозможного. История психоанализа
в России", вышедшей двумя изданиями, в Петербурге (1993) и Москве (1994).
Очевидная переоценка этими авторитетными авторами несомненно эффектной,
остроумной и содержательной, но столь же несомненно местами незатейливо-
реферативной и неряшливо написанной книги Эткинда, содержащей к тому же
такое количество неточностей, какого в ином случае с лихвой хватило бы
для зубодробительной рецензии, заставляет предполагать здесь некий
затекстовой сюжет или, пользуясь излюбленной автором "Эроса невозможного"
терминологией, подтекст, мотивирующий рецензентские восторги. Речь, таким
образом, приходится вести об особом в современной русской гуманитарной
науке "случае Эткинда", окончательно диагностировать который стало
возможно с выходом в престижном московском издательстве "ИЦ-Гарант"
изящно оформленной и не в пример "Эросу невозможного" аккуратно
подготовленной и напечатанной второй его книги "Содом и Психея".
Аннотации, процитированные в начале этой заметки, позаимствованы мною с
задней стороны ее обложки.
Эти аннотации не кажутся не стоящей внимания банальной мелочью
издательского бизнеса, предназначенной для достижения прагматических
рекламно-коммерческих целей, но, скорее, выглядят одним из элементов
продуманной авторской ("имиджевой", сказал бы Пригов) стратегии, являясь
составляющей иного рода прагматики - знаковой, призванной четко
сигнализировать о том, что перед нами принципиально новый для России - и
давно ставший классическим на Западе - тип если не "академического" по
статусу, то, во всяком случае, солидного научного издания. Так сказать,
российский классический дичок (вспоминая хрестоматийные теперь
классическую розу и советский дичок Ходасевича).
Новизна не ограничивается, конечно, внешним оформлением, отражаясь и в
структуре, и в тематике "Содома и Психеи". Поделенная на две части и семь
глав, состоящих из небольших частей, снабженных выразительными
подзаголовками (типа "Не надо жить семьями", "Позор Белинскому!" или "
Дионис в России опасен"), книга развивает психоаналитическую проблематику
"Эроса невозможного" на новом и достаточно обширном - от Розанова до
Всеволода Иванова - материале русской культуры. В фокусе авторского
внимания по-прежнему "чувства других людей" и их "метафоры" - тексты
литературы и гуманитарной науки, взятые Эткиндом в момент, "когда жизнь
многих меняется сразу и резко, потому что силы истории переламывают ее
повседневную непрерывность", то есть в эпоху русской Революции. Через
призму взаимосвязанных в изложении Эткинда (ср. названия двух основных
частей книги: "Текст как жизнь" и "Жизнь как текст") текстуальной,
религиозной и last but not least сексуальной практик эпохи Вячеслава
Иванова, Блока, Кузмина, Ахматовой, Льва Выготского и других в той или
иной степени эмблематичных для русской культуры персонажей исследуется
ментальность Серебряного века и "психология русского модерна".
Рассказ Захер-Мазоха как подтекст поэмы Кузмина "Форель разбивает лед"
(Лед, меха, форель: от Мазоха к Кузмину, или контекстуализация желания),
увлечение Блока сектантством и скопчеством и кастрационная тема как
интерпретационный ключ к поздней блоковской прозе и его пониманию
революции (Революция как кастрация: мистика сект и политика тела в
поздней прозе Блока), рецепция мистических поисков начала XIX века в
начале XX-го (Оживающий сфинкс: мистика Золотого века в мифологии
Серебряного) - таковы, пожалуй, самые эффектные темы и главы новой книги
Эткинда. Глава об "оживающем сфинксе" ценна, между прочим, привлечением
ряда материалов из пока не слишком доступного исследователям архива Анны
и Сергея Радловых, хранящегося под спудом в Публичной библиотеке в
Петербурге. Здесь же нельзя не отметить и обидного упущения у, как
правило, хорошо информированного в литературе обсуждаемого им вопроса
автора: говоря о фигуре скопца в пушкинском "Золотом петушке" и связанной
с ним кастрационной теме, Эткинд не учел тонкого разбора этой проблемы
Михаилом Безродным в статье "Жезлом по лбу" (Wiener Slawistischer
Almanach. 1993. Bd 32. S.23-27; впрочем, эту оплошность автор поспешил
исправить в последнем своем опусе "Молодцы"; см.: Wiener Slawistischer
Almanach. 1995. Bd 36). Остальные главы, составляющие вторую часть "
Содома и Психеи", производят подчас досадное впечатление тавтологичностью,
 дублируя текст "Эроса невозможного" и друг друга, или очевидной
поверхностностью изложения (как, например, раздел о Выготском).
В пространстве психоанализа, справедливо констатирует Эткинд, человеку
(читай: исследователю) оставлено "больше свободы от текста", чем в рамках
филологии. Изящество и ажурная выразительность конструкций здесь
предпочтительнее внятной "тоталитарной" основательности. Работая с
текстами, Эткинд не преминул воспользоваться всеми преимуществами этой
свободы. Потому-то не так уж важно, что его многословные (несмотря на
афористический стиль) построения смотрятся иногда как карточные домики
(несмотря на впечатляющий библиографический фундамент), а ряд
характеристик, не отличаясь глубиной, выдает неофита (так, скажем, Эткинд,
 видимо, не вполне понимает, что такое акмеизм, если проводит по его
ведомству идеологемы Кузмина начала 1920-х годов). Существенней другое, а
именно тот самый помянутый нами "случай", суть которого состоит в
легитимации нового дискурса в российской гуманитаристике и
соответствующей ему фигуры автора.
Выход "Содома и Психеи" недаром увенчался посвященным его/ее автору
концептуальным "портретным" эссе-рецензией Сергея Козлова в московском
журнале "Итоги" (1996. г 2), российском варианте "Newsweek". Выступая на
его страницах в новом для себя амплуа, Козлов, замечательный переводчик и
интерпретатор текстов западного постструктурализма, не случайно выбрал
для рассмотрения фигуру Эткинда-младшего и поставил его имя в один ряд с
именами Лотмана, Аверинцева и Эйдельмана. На первый взгляд, налицо тот же
"перебор", что и в аннотациях на обложке "Содома и Психеи". Возможно, без
полемического заострения действительно не обошлось, но, с другой стороны,
не приходится отрицать, что в постсоветских условиях Эткинд единственный,
не теряя того, что именуется на языке психоанализа идентификацией (т.е.
не переключаясь с дающей заработок критики текста на, скажем, журнально-
газетную поденщину или занятия разного рода бизнесом), смог удовлетворить
подсознательному у гуманитарной интеллигенции (или, во всяком случае, не
артикулированному пока достаточно ясно) желанию социальной реабилитации и
преодоления лелеемой в свое (советское) время маргинальности,
стилистически, тематически и методологически обозначив и персонифицировав
пространство успеха.
Впрочем, любят его, как говорится, не только за это. Читать Эткинда пока
непривычно, небесполезно и, во всяком случае, интересно - равно для
профессионала-филолога и "простого" русскоязычного читателя. Его и читают:
 вспомним о двух изданиях "Эроса невозможного". Удивительно, но прозорлив
оказался впечатлительный М.Золотоносов - восприимчивая к модному и по-
своему предприимчивая молодежь уже пишет романы по изложенным Эткиндом
сюжетам. Один, по крайней мере, успел увидеть свет (см.: Александр Скидан.
 Путеводитель по N // Комментарии. М.;СПб, 1996. г 9). И это,
действительно, говоря словами нашего автора, "и есть самое интересное во
всей истории".